[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

Шаг. Ещё шаг. Ботинки давили осколки хитина, и под подошвами хрустело, как хрустит гравий на стройплощадке. Мутанты, которых разбросало первыми выстрелами, ворочались на полу, пытаясь подняться.

Я переступал через них, не глядя вниз, потому что смотреть нужно было вперёд, туда, где следующая тварь уже разгибала конечности и поворачивала безглазую морду в мою сторону.

Справа загрохотал дробовик Дюка.

Здоровяк шёл в полуметре от моего правого плеча, и левая рука его обхватила канистру так, что пластик скрипел под пальцами штурмового аватара. Мышцы экзоскелета гудели от дисбаланса, двадцать кило воды на одной стороне перекашивали корпус, но Дюк компенсировал наклоном и лупил правой от бедра, не целясь, вгоняя картечь в правый фланг, где мутанты карабкались по стене, цепляясь когтями за бетон.

Клац-бум! Передёрнул цевьё. Клац-бум!

Картечь на такой дистанции работала как метла. Не пробивала хитин насквозь, но сносила тварей со стены, как сбивает ветер незакреплённую черепицу. Мутанты валились на пол, визжа и хлопая паучьими конечностями, и Дюк переступал через них, впечатывая ботинки в скользкие тела.

Слева частил автомат Фида.

Лёгкий, злой стрёкот 5,45. Короткие очереди по два-три патрона, и каждая ложилась ниже пояса, по ногам, по суставам, по тем местам, где хитин был тоньше и пуля калечила, если не убивала. Разведчик знал своё оружие. Его калибр не мог пробить грудную пластину мутанта, но мог перебить колено, и тварь, которая мгновение назад лезла по стене, складывалась на бетон с перебитой конечностью и начинала ползти кругами, путаясь под ногами остальных.

Десять метров прошли. Десять осталось. Гильзы под ботинками. Слизь. Тела. Визг, от которого в носу снова стало горячо, и я чувствовал, как из ноздрей течёт, но утираться не было ни времени, ни свободной руки.

Лязг.

Затвор автомата Фида встал на задержку, пустой магазин заблокировал механизм, и этот лязг в общем грохоте услышал бы только тот, кто ждал его. Я ждал. Считал его очереди краем сознания, как сапёр считает витки провода, не отвлекаясь от основной работы.

Фид не стал перезаряжать. Времени на смену магазина не было, потому что сверху, с трубы над его головой, уже прыгал мутант, растопырив когтистые конечности, целясь в спину Дюка. Нож вышел из ножен одним движением, и Фид встретил тварь в воздухе. Лезвие вошло под безглазую челюсть, в мягкое место между хитиновыми пластинами шеи.

Мутант дёрнулся, хлестнул когтями, распоров Фиду рукав комбинезона до мяса, и обмяк. Фид сбросил тушу с ножа и воткнул свежий магазин в приёмник. Затвор лязгнул, вставая на место.

— Шеф, их слишком много. Потолок, — голос Евы в голове был резким, но без интонаций, чистый тактический доклад.

Я поднял глаза.

Потолок шевелился.

Мутанты ползли по бетонным перекрытиям, десятки бледных тел, цепляющихся за рёбра плит когтями, которые вгрызались в бетон с тихим скрежетом. Они стягивались к точке прямо над нами, как стягивается паутина к центру, когда в неё попала муха. Ещё секунды, и они обрушатся.

Массой. Сверху. В замкнутом пространстве, где не поможет ни калибр, ни броня, потому что двадцать тел на одного, даже на «Трактор», означает ровно одно.

Семь патронов в магазине ШАКа. Десять метров до двери.

Мозг работал быстро, как работает всегда, когда счёт идёт не на секунды, а на их доли. Стрелять по потолку, снимая тварей поштучно, означало потратить боезапас и не решить проблему. Их больше, чем патронов.

Математика смерти, в которой дебет не сходится с кредитом. Даже если каждая пуля уложит одного, семь мёртвых тварей не помешают остальным обрушиться нам на головы.

Но сапёр не стреляет по каждой мине на поле. Сапёр ищет несущий узел. Точку, в которой одно правильное усилие обрушивает всю конструкцию. Тридцать лет я этим жил. Тридцать лет смотрел на здания, на мосты, на подземные коммуникации и видел в них то, чего не видят другие: скелет, каркас, ту единственную кость, которую нужно сломать, чтобы рухнуло всё остальное.

Магистральная труба.

Толстая, ржавая, диаметром в полметра, она тянулась под потолком поперёк бункера, закреплённая на сгнивших стальных швеллерах, вбитых в перекрытие. На ней висели обрывки лопнувших коконов. По ней ползли мутанты, используя трубу как мост, как магистраль, по которой они стягивались к точке над нами.

Ржавчина проела металл швеллеров до кружевного состояния, и крепления держались на честном слове, на привычке, на том упрямстве старого железа, которое отказывается падать просто потому, что стоит уже много лет.

Я задрал ствол ШАКа вверх.

Три выстрела. Быстрых, точных, в одну точку. Двенадцать и семь в ржавое крепление швеллера, туда, где болт входил в бетон, где металл был тоньше всего, где тридцать лет конденсата и кислотных испарений превратили сталь в труху.

Первая пуля вырвала болт. Вторая перебила швеллер. Третья довершила.

Крепление лопнуло. Звук был такой, будто великан переломил рельс о колено: протяжный, скрежещущий стон металла, который сопротивлялся до последнего и сдался разом. Швеллер вывернулся из гнезда, и многотонная труба, которая тридцать лет висела под потолком, качнулась.

Миг невесомости. Мутанты на трубе замерли, вцепились когтями, и я видел, как металл под их лапами прогибается, как прогибается ветка перед тем, как сломаться.

Труба рухнула.

Грохот заполнил бункер от стены до стены. Ржавый металл, весивший несколько тонн, обрушился на бетонный пол, давя всё, что оказалось под ним. Мутантов сминало, ломало, вбивало в бетон, и звуки, которые при этом раздавались, я постараюсь не вспоминать за ужином. Если доживу до ужина.

Пол содрогнулся так, что я качнулся и едва не упал на колено. Пыль взметнулась столбом, бетонная и ржавая, забивая фильтры, и в жёлтом луче фонаря она клубилась густым рыжим облаком.

Труба легла поперёк бункера, перегородив проход завалом из гнутого железа, лопнувших коконов и дёргающихся тел, которые ещё пытались ползти, несмотря на переломанные хребты. Одна тварь, придавленная трубой поперёк спины, скребла когтями по бетону, пытаясь выползти, и визжала на частоте, от которой сводило скулы.

Остальные, те, что остались по ту сторону, ударились в завал и начали карабкаться через него, но трупы сородичей, мокрое железо и гнутые швеллеры замедляли их, как замедляет колючая проволока пехоту на нейтральной полосе.

Баррикада. Грязная, мокрая, воняющая, но непроходимая. Пару секунд форы.

— Вперёд! — ревел я уже на бегу, и динамики «Трактора» швырнули мой голос в бетонные стены так, что эхо наложилось на визг и грохот, превращая всё в